мечтательный

Политика партии. Обновляемое

Дорогие гости, я веду этот журнал с 2004 года. Начинал я его почти юношей трепетным, сегодня ж я муж, с лицом утомленным пьянством и развратом бдениями над манускриптами и суровой аскезой.

Я коммерческий фотограф широкого профиля. Живу и работаю в Санкт-Петербурге, c августа 2015 в Израиле, но выезжаю на гастроли, коли есть потребность. Моей профессиональной деятельности посвящен «официальный» сайт, здесь же всего помаленьку: тексты обо всяком разном, картинки различной степени нелепости, короче всякий субпродукт.

Здесь иногда встречается ненормативная лексика и adult content, так что уводите детей от мониторов, или стойте у них за плечом.

У меня нет никакой френд-политики. Я могу подписаться на полупустой журнал хорошего человека, которого знаю в реале, а могу и не подписаться, могу увлечься ЖЖ совершенно незнакомого автора, если там интересно - зависит от положения звезд. Никакого взаимофрендинга нет и не будет, мне искренне безразлично количество читателей данного журнала. Если вы хотите именно подружиться пишите в комменты - они скрыты.

Впрочем - велкам.
חקלאי זה גזע

Россия. Весна. Давно - 2

Вова — мой факультетский приятель маневрировал на траверсе "12 коллегий". Он широко шагал по политой водой наледи, то прыгая через лужи, то галантно тормозя перед биологическими студентками. Он двигался галсами, как парусная лодка против ветра, но неуклонно приближался ко мне.

— Ты в бок бурить умеешь? Горизонтально, в смысле?

Такие вопросы не ставили, да и по сей день не ставят меня в тупик. С тем же результатом он мог бы меня спросить могу ли я спроектировать «Спейс-Шаттл».

— Могу попробовать, а зачем?
— Есть тут брокеры, им нужно провести кабель под асфальтом, не копая.

«Брокер» в Вовиной речи было универсальным определением представителя новой экономики. Несколько позже он вполне в ней нашелся, но тогда как-то не жаловал, и «брокеры, которые друг-другу факсы шлют», были его неприятелями. Однако кушать хотелось, и у «брокеров» бывали деньги, а вот у нас — королей духа их никак не водилось.

Оказалось, что какой-то очередной торгово-закупочной конторе, занимавшей пару комнат в здании Спорткомитета на Миллионной требовалось протянуть кабель выделенной телефонной линии из здания в коммуникационный колодец, который по загадочной логике советской инфраструктуры располагался точно по середине проезжей части. Никаких разрешений на земляные работы и вскрытие асфальта в центре города у них понятно не было. Кабель они хотели спустить по стене в сквер, там по мягонькому отрыть траншею, из нее пробурить под улицей в колодец, и вуаля.

Collapse )
חקלאי זה גזע

Россия. Весна. Давно.

В то утро солнце не показалось. Встало, вернее, проснулось, но предпочло натянуть на себя белую простынь тумана. Мартовская оттепель подтопила снег, но еще не полностью обнажила безобразие его культурных слоев. По тротуарам Моховой три состояние воды: наледь под карнизами, снежная каша вдоль поребриков, и потоки воды под ней.

Я шел в университет. Меня не заботила условная проходимость улицы. На мне были доставшиеся еще в школьные годы яловые сапоги. Неподкованные каблуки давно сбились на пятках, но вода еще держалась снаружи.  С джинсами навыпуск, и густо смазанные, они вполне канали за цивильную обувь. Только подошва сильно скользила.

На углу Пестеля и Фурманова в ларьке я купил пару «Мартовского» и пачку «Севера». Прикурил папиросу, первую за день. У Пантелеймоновской церкви меня окатила грязью первая же за день машина. Я перешёл через Фонтанку, и минуя решётку Летнего Сада, достал бутылку из рюкзака. Хотел открыть, чтобы выпить пока иду по Марсовому полю, но передумал. Поля было не видно. Все скрывал туман. Ни звука, ни шального фотона. Растворенное и взболтанное ничто.

Я нащупал светофор за Лебяжьей канавкой, и пошел к Спасу на Крови. Он появился из тумана внезапно, углом. То ли как айсберг перед «Титаником», то ли наоборот, как огромный круизный лайнер выпал из тумана на ненужный берег перед озадаченным эскимосом. Я подумал, что обычно чужеродный пряничный собор внезапно опетербуржился, и перестал смотреться посторонним городу выскочкой.

Collapse )
חקלאי זה גזע

Израиль. Зима - 2



Я выезжаю на грунтовку. Зима — сезон дождей, и в лужах отражается багрово-оранжевый закат. Кажется, что дорога упирается в садящееся солнце. Обычно небо пустыни — ровный лилово-лазоревый градиент, но сейчас зима, и оно наполнено многоэтажными облаками, подсвеченными всеми оттенками красного на западе, и всей палитрой стиранного индиго на востоке. Между облачными башнями прорываются столбы света отчетливые как «карнаим»[1] ветхозаветных пророков, или лучи прожекторов на запыленной театральной сцене.

Я вспоминаю, как в первую свою израильскую зиму был поражен этим буйством небес, как часами, накручивая на велосипеде между южными поселками, смотрел на них, и подбирал эпитеты, образные и ветхозаветно грозо́вые. Как я хотел рассказать дорогим мне петербуржцам, что облака бывают другие, отличные от того свинца, который покрывает небо, под которым я родился.

Я по прежнему любуюсь этой игрой воды и света. Но молча. Без богатых сравнений.

На поле слева от дороги взошла пшеница, и оно похоже на фото из жизни богатых и знаменитых: то ли теннисный корт, то ли поле для гольфа. Эту юную зелень зачем-то зовут изумрудной. Хотя мне не видится ничего нежного и юного в цвете зеленых бериллов — лучших друзей девушек за пятьдесят. Но поле красивое, и подходит к небу. А ему, в свою очередь идет оливково-желтый John Deere[2], пасущийся в самой его середине.

Мне навстречу проезжают тайцы, возвращающиеся в свои бараки. Они сидят на открытых прицепах между коробками с прихваченными к ужину овощами, и смотрят в экраны своих смартфонов. Даже трактористы что-то читают. Им не нужно следить за дорогой — трактор вряд ли покинет глубокую колею, а навстречу в это время еду только я, а я за рулем не читаю.

Поворачиваю на асфальт, и прибавляю ходу. Машина вздрагивает, стряхивая налипшую грязь, и немолодой двигатель начинает подвывать, набирая обороты. Время медитаций закончилось. На израильских дорогах правит ближневосточная культура вождения, и тот, кто хочет добраться до дома  с миром, должен меньше смотреть по сторонам, и больше перед собой.

Я долго избегал вождения. С 1998, когда я мало не угрохал двоих, и изрядно подпортил собственное здоровье, я не брался за руль, и браться не хотел. Но одно дело пятимилионный город, где велосипед и общественный транспорт решают все коммуникационные задачи, и другое дело поселок в пустыне. Четыре года я упирался, и ездил на велосипеде, и продолжал бы ездить, если б не мечта однажды отсюда убраться. Теперь я за рулем. Неожиданно, это меня даже развлекает. Мне нравится вести по пустыне, по маршрутам, отмеченным на местных картах «4х4», а шоссе я воспринимаю как побочное зло.

Несколько минут, и въезд в мошав. По главной улице две колонны тракторов, пикапов, внедорожников всех мастей, семейных седанов, на которых женщины развозят детей по кружкам, малолитражек несемейной молодежи переваливаются через «лежачих полицейских». По тротуарам снуют дети и собаки, наш мошав далек от пасторальной тишины. Больше всего он напоминает городок из спагетти-вестернов — предприимчивый и задорный.

Я паркуюсь под живой кровлей с оранжевыми цветами, и поднимаюсь на свой бельэтаж. Не входя в квартиру, я сочиняю себе сигарету. Там внутри другой мир, и он не совсем мой. Совсем мой — дорога. Даже самая короткая. Иду ли я, еду ли я, лечу ли я — я дома, я счастлив. В неподвижном пространстве мне не так. Ни плохо, ни хорошо, не так. И я не тороплюсь в него входить.


  1. На иврите «карнаим» (קרניים) —  и лучи и рога. Из-за путаницы в латинских переводах Ветхого Завета, Моисея стали изображать с рогами, которые в поздних иллюстрациях превратились в два пучка света над головой персонажей Ветхого Завета, в отличие от Нимбов христианских святых

  2. John Deere — марка американских сельскохозяйственных машин

חקלאי זה גזע

Израиль. Зима.

— Слышал какой балаган устроил Саид?

Хасан снимает маску, и вынимает беруши, он настроен на диалог. Длинное умное лицо намекает на улыбку.

— Нет, шумно было.

Я зашел в цех облегчиться, мой рабочий день протекал снаружи, под навесом, где я красил таинственный заказ Министерства обороны — сто фанерок метр на два, и сто рамок из профиля «сороковки», в которые полагалось фанерки вставить. Фанерки коричневым, рамки черным. К рамкам прикрутить колеса, все запаковать в полиэтилен.

В техническом задании было сказано покрасить в цвет «махогоновый». Я убедил начальство в том, что никто из военных в жизни не видел никаких махогонов, или кто они там, а эта комбинация букв никак не похожа на номер краски в палитре, поэтому покрасим темно-коричневым. Кроме того, конечный получатель — индусы, которые купили какое-то вундреваффе у наших ВВС, к коим и прилагаются эти фанерки на колесиках, едва ли будут протестовать, если цвет случится недостаточно «махогоновым».

А крашу я в натуральном гермошлеме, в который подается отфильтрованный воздух по шлангу длинной с мое резюме, и в котором я ничего не слышу.

Итак, я сказал Хасану: «Нет.»

— Я тут варил, а Саид хотел со мной поговорить, ну ты знаешь, про то-сё, а Куки из мисрада[1] начал вопить, что Саид мне мешает, а Саид закричал, что сейчас разберет его на запчасти, а Куки еще что-то сказал, а Саид побежал в мисрад, и они там кричали, и размахивали руками.

— Жаль, похоже, я пропустил спектакль.
— Да, тебе бы понравилось. Нассер был очень доволен.

Collapse )
חקלאי זה גזע

Несколько букв для разминки глаз

Писать я любил. Ребенком и подростком я писал школьные сочинения на высший балл, и страшно гордился даже не им, а тем насколько мне удавалось впечатлить учителей литературы своим внезапным взглядом на тему. Внезапность проистекала из полноты, неспортивности, непопулярности в классе, начитанности, и поверхностной, но широкой эрудированности. Стоило мне услышать тему очередного сочинения, как я начинал крутить её в уме под максимально острыми углами, пока не находил наиболее "внезапный". Читателей было трое: родители и учительница. Иногда, если "внезапность" оказывалась особенно "литературной", доставалось и одноклассникам — им зачитывали мой опус.

К счастью я ленив, и лень несколько окорачивала мою графоманию, так что больно никому не было. Отец не особо впечатлялся, мать хвалила, что понятно, учителя тоже хвалили, но как-то "сквозь мутное стекло, гадательно". Одноклассники покровительственно похлопывали по плечам, и говорили что-то вроде: "Ну ты загнул!" Но всегда свысока, как бы прощая очередную двойку по физкультуре.

Еще я сочинял стихи, "под Есенина" и "под Лорку", которые не нравились даже девочкам. Но к чести своей, написал я их немного, а отсутствием интернета, и не публиковал.

Collapse )
חקלאי זה גזע

Школа "Текст для инстаграма". Урок второй: метафора-шметафора

Помни, автор, обильная метафора — убийца текста.

Метафора крайне редко бывает к месту, кроме как в анекдотах про Ходжу Насреддина: «О солнцеподобный, походкой сходный с жеребцом аравийским, голосом подобный льву…», и так далее.

Текст, нафаршированный метафорами мгновенно выдает отличницу, которой восхищались деревенские учителя русского и литературы. Тем то нравились к месту расставленные запятые в килотонных деепричастных оборотах. А вся прочая развесистая джигурда впечатляла словарным запасом автора, на который реальному читателю пофиг, он этих словес не понимает, и до конца длинные фразы не дочитывает.

Вот пишет Ерофеев: «А она — подошла к столу и выпила, залпом, ещё сто пятьдесят, ибо она была совершенна, а совершенству нет предела.» Тут и образ, и амплификация, и понятно все.

Сама по себе метафора может и не ужас-ужас, но орудовать ей надо аккуратно. Метафора для автора – что огнемет для ремонтника, эффективно, но стремно, крантик нужно держать прикрытым. В «Песни песней» сказано: 

Округление бедр твоих как ожерелье,

дело рук искусного художника;

живот твой — круглая чаша,

в которой не истощается ароматное

вино…

Collapse )
חקלאי זה גזע

Давний поцелуй

Как-то вечером, на выдохе восьмидесятых, я целовался с девочкой. В свете уличных фонарей её губы светились лиловым, кожа темнела тем голубовато-смуглым, которая бывает у генетически-южных питерцев, а снежинки таяли на почти черных волосах.

Я обнимал её, хрустя большим мне отцовским пальто, и стоически снося упиравшуюся в спину гитару, замотанную в старую "олимпийку". А по улице "Подводника Кузьмина" не двигалось ни пешехода, ни машины, и можно было расслышать, как падают снежинки.

А к чему вспомнил? А к тому, что как и тридцать лет назад, скоро зима, и я что-то не сильно меняюсь.

За неимением фото ночной улицы "Подводника Кузьмина", фото ночного Люцерна
За неимением фото ночной улицы "Подводника Кузьмина", фото ночного Люцерна


חקלאי זה גזע

Коллеги и немного посторонщины

Одну штуковину железную подрядчики согнули не под тем углом, то есть совсем не под тем - вместо условных 30° сделали 120°. Пока я искал подходящую оправку и соображал как все это закрепить, и где усилие приложить, Хасан-маленький, сильно грустный после моей очередной лекции по прикладной геометрии для слесарей, согнул эту фигню руками об колено.

Профиль 40х80х3,5 руками об колено по узкой стороне, Карл! На фото он ее варит.

Этот чувак может Геркулеса в "Пятнадцатилетнем капитане" без грима играть.

Хасан-маленький in action
Хасан-маленький in action
Collapse )