agnostus

Category:

Венеция. Зима -2

Это странное ощущение смерти, бредущей по набережной канала, будет сопровождать меня все мои немногие дни в Венеции. Откуда оно? Весь этот образ карнавала — свобода от истинной личности, скрытой под маской, свобода от обязательств, метафизическая гибель своего я, рождение его вновь не для созидания, но для какого-то идолопоклонства и оргий.

Достаточно наглядно этот образ использовал гениальнейший Стэнли Кубрик. Гондолы, черным лаком своих бортов, неслышным движением, одиночеством гребца, всем своим духом, и всей свое буквой, напоминающие ладью Харона, или иного какого последнего перевозчика. Набережные без парапетов, на которых так легко представить театральную или кинематографическую сцену, с блеском ножа, и плеском падения тела. Великолепие самого умирающего города... При этом предельная витальность архитектуры, лазоревого средиземноморского неба, самих венецианцев, как бы намекает, что все эти макабрические картины — сущий морок. И этим намекам веришь. До заката.

Я же здесь и сейчас. В декабрьском ночном невероятном городе. Я нахожу свою гостиницу на северо-западном краю материка Венеция, рядом с еврейским гетто, в бывшем монастыре бенедиктинцев. Бросаю рюкзак в неожиданно просторном номере, прибавляю оборотов на радиаторе парового отопления, чтоб подогреть сыроватый кирпич стен, и снова ныряю в дождь и туман местной географии.

За годы жизни в пустыне я несколько одичал, но чутье горожанина на кабаки меня еще не оставило. Я, как перелетная птица, двигаюсь по незримой силовой линии, огибая вынужденные препятствия каналов и тупиков, но в неизменно верном направлении. Вот набережная, освещенная чуть обильнее прочих, ряд стеклянных дверей, за которыми сидят, едят, пьют и разговаривают люди совсем не похожие на идейных картофелеводов западного Негева. От одной из дверей мне становится чуть интереснее, и я вхожу, сбивая перчатками с рукавов капельки дождя. Осматриваюсь, убеждаясь в том, что здесь нет людей, говорящих по-русски, по-английски, или на иврите, и испуганно подпрыгиваю, когда ко мне подходит официантка. Совсем юная, с рыжим лицом, какое я всегда воображал себе именно венецианским, она улыбается, не зная на каком языке ко мне обратиться. Я же мало не ржу, как конь наступивший на пластиковое ведро, и перепуганный внезапным треском.

Когда я возвращаюсь в гостиницу, приглушив голод, и загрузив в себя бутылку какого-то местного белого, я уже способен воспринимать пейзаж и жанр более рассудочно. Я нахожу сходство Венеции истинной с Венецией «северной». По крайней мере в этом углу, где дома похожи на застройку улиц, прилегающих к Обводному, да и нетекучая вода каналов напоминает её же в какой-нибудь Екатерингофке.

Турист отличается от «делового» путешественника тем, что редко имеет внятные цели. Он всегда немного паломник, который не только следует «куда-то»: в Рим к Папе; в Иерусалим ко Гробу Господню; в Сантяго-де-Компостелла какой-нибудь.., но он следует и «откуда», по разным причинам ему нужно не только посетить точку «Б», но обязательно нужно выйти из точки «А». До эпохи дешевых полетов путешествие начиналось в поезде (мне лично не очень везло на пароходы): вагончик трогался, перрон оставался, попутчики споро лезли за курами, яйцами и водкой, и начиналось это паломническое состояние «в дороге», когда все люди — братья. И ты уже в пути, и вроде не тот, что был в точке убытия, и не тот, кем станешь в пункте назначения, на какой-то промежуточный, нестабильный, готовый вместить в себя что-то нехарактерное себе в равновесном состоянии. Может Царствие Небесное, а может еще поллитры с соседом по купе.

В новом мире, когда дорога — клетка-переноска самолетного салона, наиплотнейше упакованная человеческим материалом, который транспортируют и иногда подкармливают, это состояние промежуточности обитает в гостиницах. В домашних и «авторских» — в меньшей мере, и по-настоящему, — в больших сетевых отелях. Я очень мило отношусь к первым, но если путешествую один, предпочитаю селиться во вторых. Я люблю сидеть в лобби, и разглядывать постояльцев, проходя по коридорам, подглядывать в двери номеров, в которых убирают, и воображать себе несуществующую жизнь их обитателей.

В нынешней гостинице есть бывший монастырский двор, который я меряю шагами, пока курю. Во двор выходят окна номеров, и я могу свободно разглядывать тени за портьерами, в которых приятно предполагать нечто эротически-напряженное, и мелкие детали в незашторенных углах: вроде часов, или помады на углу столика, или плаща на крючке у двери.

Мое окно выходит на канал. Я возвращаюсь в натопленный номер, наливаю себе на два пальца граппы, распахиваю окно и устраиваюсь в кровать слушать перестук каблуков венецианок по временному деревянному мосту.

Error

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded 

When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.