Category: путешествия

Category was added automatically. Read all entries about "путешествия".

мечтательный

Политика партии. Обновляемое

Дорогие гости, я веду этот журнал с 2004 года. Начинал я его почти юношей трепетным, сегодня ж я муж, с лицом утомленным пьянством и развратом бдениями над манускриптами и суровой аскезой.

Я коммерческий фотограф широкого профиля. Живу и работаю в Санкт-Петербурге, c августа 2015 в Израиле, но выезжаю на гастроли, коли есть потребность. Моей профессиональной деятельности посвящен «официальный» сайт, здесь же всего помаленьку: тексты обо всяком разном, картинки различной степени нелепости, короче всякий субпродукт.

Здесь иногда встречается ненормативная лексика и adult content, так что уводите детей от мониторов, или стойте у них за плечом.

У меня нет никакой френд-политики. Я могу подписаться на полупустой журнал хорошего человека, которого знаю в реале, а могу и не подписаться, могу увлечься ЖЖ совершенно незнакомого автора, если там интересно - зависит от положения звезд. Никакого взаимофрендинга нет и не будет, мне искренне безразлично количество читателей данного журнала. Если вы хотите именно подружиться пишите в комменты - они скрыты.

Впрочем - велкам.
חקלאי זה גזע

Производственное №241

*

Студенческий город Коимбра
Студенческий город Коимбра

В моей конторе если не вдаваться в тонкости игр с юрлицами, всего пятнадцать сотрудников. Из них, по неподтвержденным данным, четверо — обладатели высшего образования. Двое — выпускники СПБГУ.
Напоминаю, я слесарь в южноизраильском захолустье. Деревенщина и реднек. А контора — мелкое механическое и металлообрабатывающее производство.
Возможно, это самая высокая концентрация петербуржских универсантов к югу от Кирьят Гата.

**

Борис, разглядывая какую-то железную ахинею: "Вот за что я любил высшую геометрию, так это за то, что вообразить многомерный объект нельзя, а рассчитать можно".

Collapse )

И да, я собираюсь попробовать «Телетайп»

fvsnr5VAzuL1jpUmcqmo4a

חקלאי זה גזע

ВЕНЕЦИЯ. ЗИМА - 3

Утро начинается рано. Я просыпаюсь по-деревенски, здесь нет и пяти. Не хочется выходить до рассвета, и я пью кофе в номере, пишу, читаю, поглядывая в окно, в ожидании мига, когда «пурпурная Эос» подсветит студенистую воду лагуны. Как только небо над крышами начинает светлеть, я выхожу на улицу. Холодно, я напряжением духа не даю себе ускорять шаги. Я должен смотреть, и видеть, а это нелегко на бегу. Поэтому я не торопясь, но постукивая зубами, продвигаюсь куда-то в направлении Сан-Марко.

Абсолютный аттракцион — движение на каналах. И это не о гондолах. Они мне не нравятся. Их ассиметричные корпуса лишены изящества силы настоящей лодки. Они не созданы спорить с волной. Они как мурены крадутся по узким протокам, и в их тихом кособоком проворстве есть что-то предательское, а черный лак отдает катафалком. Такси — другое дело. Стремительное тело, морда со впалыми щеками, полированный тик палубы, надраенные медяшки. Тихий рокот малых оборотов мощного мотора мешается с плеском воды. Но не такси единым: бесконечные барки и баржи, груженые всем, что можно вообразить, от строительного мусора до стиральных машин, снуют, кивая мачтами грузовых стрел. Катера скорой помощи, барки муниципалитета, вывозящие отходы, пассажирские вапоретти, бесчисленные частные лодки. Плавучий Вавилон.

Collapse )
חקלאי זה גזע

Венеция. Зима -2

Это странное ощущение смерти, бредущей по набережной канала, будет сопровождать меня все мои немногие дни в Венеции. Откуда оно? Весь этот образ карнавала — свобода от истинной личности, скрытой под маской, свобода от обязательств, метафизическая гибель своего я, рождение его вновь не для созидания, но для какого-то идолопоклонства и оргий.

Достаточно наглядно этот образ использовал гениальнейший Стэнли Кубрик. Гондолы, черным лаком своих бортов, неслышным движением, одиночеством гребца, всем своим духом, и всей свое буквой, напоминающие ладью Харона, или иного какого последнего перевозчика. Набережные без парапетов, на которых так легко представить театральную или кинематографическую сцену, с блеском ножа, и плеском падения тела. Великолепие самого умирающего города... При этом предельная витальность архитектуры, лазоревого средиземноморского неба, самих венецианцев, как бы намекает, что все эти макабрические картины — сущий морок. И этим намекам веришь. До заката.

Я же здесь и сейчас. В декабрьском ночном невероятном городе. Я нахожу свою гостиницу на северо-западном краю материка Венеция, рядом с еврейским гетто, в бывшем монастыре бенедиктинцев. Бросаю рюкзак в неожиданно просторном номере, прибавляю оборотов на радиаторе парового отопления, чтоб подогреть сыроватый кирпич стен, и снова ныряю в дождь и туман местной географии.

Collapse )
חקלאי זה גזע

ВЕНЕЦИЯ. ЗИМА

— Дамы и господа, наша авиакомпания приносит свои извинения за задержку вылета, но вы же понимаете, здесь в Израиле, мы серьезно относимся к вопросам безопасности.

Командир, крсавчик-итальянец смотрит в салон своими подвижными, в данном случае, избыточно подвижными глазами. В салоне лоукостера, полторы сотни пассажиров, сидят как кузнечики, коленками назад, и уже два часа ждут вылета. На поле бенгурионские грузчики и товарищи с пистолетами выгружают их чемоданы. Те, которые у иллюминаторов с беспокойством наблюдают за теми, которые их.

У меня чемодана нет. У меня маленький рюкзак с камерой и бельем. Но я у иллюминатора, и я тоже слежу.

Наконец находят два огромных чемодана с принтом «L&V», начинают выяснять чьи. Владелицы, две тель-авивские фрэхи[1] лет сорока на двоих. Красивые, той израильской красотой, которая меня никак не трогает. Я отмечаю их круглую гладкость и ближневосточную яркость, чисто академически, без желания познакомиться поближе. Девочек выводят на поле, где с ними начинают беседовать все кому не лень: от итальянских авиаторов, до мальчишек-битахонщиков[2]. Красотки плачут, что-то энергично излагают. Салон сначала злорадствует, потом с чисто израильской непоследовательной стремительностью начинает им сочувствовать.

Collapse )
חקלאי זה גזע

Россия. Весна. Давно.

В то утро солнце не показалось. Встало, вернее, проснулось, но предпочло натянуть на себя белую простынь тумана. Мартовская оттепель подтопила снег, но еще не полностью обнажила безобразие его культурных слоев. По тротуарам Моховой три состояние воды: наледь под карнизами, снежная каша вдоль поребриков, и потоки воды под ней.

Я шел в университет. Меня не заботила условная проходимость улицы. На мне были доставшиеся еще в школьные годы яловые сапоги. Неподкованные каблуки давно сбились на пятках, но вода еще держалась снаружи.  С джинсами навыпуск, и густо смазанные, они вполне канали за цивильную обувь. Только подошва сильно скользила.

На углу Пестеля и Фурманова в ларьке я купил пару «Мартовского» и пачку «Севера». Прикурил папиросу, первую за день. У Пантелеймоновской церкви меня окатила грязью первая же за день машина. Я перешёл через Фонтанку, и минуя решётку Летнего Сада, достал бутылку из рюкзака. Хотел открыть, чтобы выпить пока иду по Марсовому полю, но передумал. Поля было не видно. Все скрывал туман. Ни звука, ни шального фотона. Растворенное и взболтанное ничто.

Я нащупал светофор за Лебяжьей канавкой, и пошел к Спасу на Крови. Он появился из тумана внезапно, углом. То ли как айсберг перед «Титаником», то ли наоборот, как огромный круизный лайнер выпал из тумана на ненужный берег перед озадаченным эскимосом. Я подумал, что обычно чужеродный пряничный собор внезапно опетербуржился, и перестал смотреться посторонним городу выскочкой.

Collapse )
חקלאי זה גזע

Израиль. Зима - 2



Я выезжаю на грунтовку. Зима — сезон дождей, и в лужах отражается багрово-оранжевый закат. Кажется, что дорога упирается в садящееся солнце. Обычно небо пустыни — ровный лилово-лазоревый градиент, но сейчас зима, и оно наполнено многоэтажными облаками, подсвеченными всеми оттенками красного на западе, и всей палитрой стиранного индиго на востоке. Между облачными башнями прорываются столбы света отчетливые как «карнаим»[1] ветхозаветных пророков, или лучи прожекторов на запыленной театральной сцене.

Я вспоминаю, как в первую свою израильскую зиму был поражен этим буйством небес, как часами, накручивая на велосипеде между южными поселками, смотрел на них, и подбирал эпитеты, образные и ветхозаветно грозо́вые. Как я хотел рассказать дорогим мне петербуржцам, что облака бывают другие, отличные от того свинца, который покрывает небо, под которым я родился.

Я по прежнему любуюсь этой игрой воды и света. Но молча. Без богатых сравнений.

На поле слева от дороги взошла пшеница, и оно похоже на фото из жизни богатых и знаменитых: то ли теннисный корт, то ли поле для гольфа. Эту юную зелень зачем-то зовут изумрудной. Хотя мне не видится ничего нежного и юного в цвете зеленых бериллов — лучших друзей девушек за пятьдесят. Но поле красивое, и подходит к небу. А ему, в свою очередь идет оливково-желтый John Deere[2], пасущийся в самой его середине.

Мне навстречу проезжают тайцы, возвращающиеся в свои бараки. Они сидят на открытых прицепах между коробками с прихваченными к ужину овощами, и смотрят в экраны своих смартфонов. Даже трактористы что-то читают. Им не нужно следить за дорогой — трактор вряд ли покинет глубокую колею, а навстречу в это время еду только я, а я за рулем не читаю.

Поворачиваю на асфальт, и прибавляю ходу. Машина вздрагивает, стряхивая налипшую грязь, и немолодой двигатель начинает подвывать, набирая обороты. Время медитаций закончилось. На израильских дорогах правит ближневосточная культура вождения, и тот, кто хочет добраться до дома  с миром, должен меньше смотреть по сторонам, и больше перед собой.

Я долго избегал вождения. С 1998, когда я мало не угрохал двоих, и изрядно подпортил собственное здоровье, я не брался за руль, и браться не хотел. Но одно дело пятимилионный город, где велосипед и общественный транспорт решают все коммуникационные задачи, и другое дело поселок в пустыне. Четыре года я упирался, и ездил на велосипеде, и продолжал бы ездить, если б не мечта однажды отсюда убраться. Теперь я за рулем. Неожиданно, это меня даже развлекает. Мне нравится вести по пустыне, по маршрутам, отмеченным на местных картах «4х4», а шоссе я воспринимаю как побочное зло.

Несколько минут, и въезд в мошав. По главной улице две колонны тракторов, пикапов, внедорожников всех мастей, семейных седанов, на которых женщины развозят детей по кружкам, малолитражек несемейной молодежи переваливаются через «лежачих полицейских». По тротуарам снуют дети и собаки, наш мошав далек от пасторальной тишины. Больше всего он напоминает городок из спагетти-вестернов — предприимчивый и задорный.

Я паркуюсь под живой кровлей с оранжевыми цветами, и поднимаюсь на свой бельэтаж. Не входя в квартиру, я сочиняю себе сигарету. Там внутри другой мир, и он не совсем мой. Совсем мой — дорога. Даже самая короткая. Иду ли я, еду ли я, лечу ли я — я дома, я счастлив. В неподвижном пространстве мне не так. Ни плохо, ни хорошо, не так. И я не тороплюсь в него входить.


  1. На иврите «карнаим» (קרניים) —  и лучи и рога. Из-за путаницы в латинских переводах Ветхого Завета, Моисея стали изображать с рогами, которые в поздних иллюстрациях превратились в два пучка света над головой персонажей Ветхого Завета, в отличие от Нимбов христианских святых

  2. John Deere — марка американских сельскохозяйственных машин

חקלאי זה גזע

Прогулка в центральный Негев

Формальным поводом поехать был максимум плотности метеорного потока Персеид. То есть понятно, что полнолуние изрядно засвечивает звездное небо, но астрономический калькулятор давал заход луны на юго-западе в 5:40, восход солнца на 6:07 и наилучшую видимость персеид на северо-востоке с 4:00. Я предположил, что перед рассветом удастся что-нибудь разглядеть.

Электростанция на рассвете
Электростанция на рассвете
Collapse )
חקלאי זה גזע

три звезды наверное

Панорама любимых набатейских развалин. Мицпе Шифта
Панорама любимых набатейских развалин. Мицпе Шифта

1* И да, я это сделал!!! Первым делом после покупки машины, я снял с велосипеда этот уродливый багажник поганый. "Дикая Хрень" на свободе. Ща, думаю, кофейку хлопну - поеду немного покатаюсь)))

Велопрогулка задалась. Я снял багажник с велоса и все старые сумки, прицепил новую подседелку, почистил шлем, надел всё лучшее сразу, включая мой самый сексуальный памперс, набил колеса по максимуму, и поехал...
Между Кисуфимом и Беэри, ближе к Беэри, но достаточно далеко, ниппель из задней камеры просто улетел.Не выдержал давления и улетел. Запасная камера, как оказалось, от жары разложилась "на плесень и липовый мёд".
Подумал не позвонить ли Семён Васильев (Semyon Vasilyev), но решил для начала поиграть в самостоятельного. Вышел на 232 и тронулся в сторону Беэри, надеясь либо поймать на цомете автобус, либо купить там новую камеру. Прошел сто метров - навстречу Филя. Давай говорит я тебя сначала ко мне отвезу, хлопнем чего, а потом подброшу тебя домой. Давай, отвечаю, только я теперь только кофе. Он погрустнел, но отвез. Заодно выяснилось, что одна из пружинок оси ушла к богам углеродистых сталей, так что завтра в Беэри по-любому.
Я смотался в супер, вернулся, взял фотошмот и поехал гулять, звонит Филя, говорит, что был в конторе, менял Туарег на Субару, и едет домой мимо моего дома. Я говорю, стой, ключи под полковничком, я щаз.
Отлично посидели. Он уехал полями зигзагом. А что, тачка служебная, жена в роддоме у сестры, дети у бабушки в Донегалле))

Collapse )
חקלאי זה גזע

Гений чистой

На остановке автобусной в райцентре стайка старших школьниц. Как положено у нас: оливковокожих, сливоглазых, гладкофигуристых марокканских красавиц со смоляными косами такими, что арабским скакунам впору обриться налысо, и удавиться от зависти. 

Сидят, щебечут, красуются, стреляют глазками и пилят сто селфи в минуту. И в эту означенную минуту со свежепришедшего кисуфимского автобуса сходит чистейшей ашкеназской прелести чистейший образец. 

Ноги километровые венчает такой зад, что божежьмой, в обоих его полушариях вся известная ойкумена, и вся загадочно неизвестная, талия звенит осиным звоном, серны её пугливые стесняюсь описывать. Ключицы, руки, шея модильяневская совершенно, кожа цвета тумана осенью в Сестрорецке, и волосы как очень старое золото, а профиль как гондола в Венеции...

Сельские грации зашипели, что песок в отлив, арабы-шофера защелкали гортанью, солдаты пушки свои пороняли, а кибуцные старички приосанились до выпадения позвоночных дисков.

А я, что я... Нет в моем иврите слов любви. Кус има шеля. Одним сердечным приступом больше)